Care killed the cat.
Английская пословица
Снаружи
никак нельзя догадаться,
какую форму имеет это здание:
с какой стороны ни зайди,
оно поворачивается к тебе
все новыми крышами, углами,
фасадами, куполами и минаретами
из сказок Тысячи и одной ночи.
Вывески нет (вот она и появилась,
правда, только в моем стихотворении;
это тоже существование, хотя
и призрачное). Вместо нарядной доски
с золотыми буквами
висит большое темное зеркало,
в которое не заглядывает никто:
прохожие отводят взгляд и торопятся прочь.
Что там, за этими стенами? Есть ли там
жизнь? Впрочем, в здание можно проникнуть.
Шум улицы постепенно стихает; глаза
привыкают к новому сочетанию теней
и света. Знакомые длинные коридоры
уводят путника то вправо, то влево;
каждый коридор завершается лестницей,
а за ней - снова коридор, и так без конца.
Не хватает только старухи со связкой ключей
на поясе - но что это? Звон ключей
или голос старинных часов, напоминающий
торопливый бой пожарного колокола?
Нет, герои сказок и рукописей
давно уже не живут в этом доме,
выстроенном заново после пожара.
Становится темнее. Двери с финскими замками
постепенно сменяются другими, высокими
и старыми, обтянутыми черным дерматином.
Кое-где торчит вата. Вместо табличек
на дверях появляются странные письмена,
и в очередном лестничном пролете
вспоминаешь о красных помидорах
и о тройке, летящей ночью по заснеженной
равнине. Еще одна дверь; за нею - лифт.
Шаткая железная коробка, ползущая
не вверх и не вниз, а куда-то вбок,
в сторону, и утомительно долго
продолжается путешествие от одного конца здания
до другого. Вот лифт наконец остановился,
и можно выйти во двор, на обледеневшую
сухую землю, еще не покрытую снегом,
но уже остывшую и пустую. Кошкин дом.
Снова послышался быстрый звон колокола. Ров,
оставшийся с незапамятных времен; за углом
свалены в кучу фанерные щиты, плакаты,
лозунги и учебные пособия. На стене -
телефон-автомат; рядом чьи-то номера, имена,
едкие замечания и восклицательные знаки.
Снова стеклянные двери, колонны, портреты,
надписи и пустынное фойе. По полу разбросаны книги,
изящные тома в крепких переплетах,
с золотыми обрезами и портретами авторов
в напудренных париках. Пахнет столовой.
Мимо проходит группа людей; в руках у них
пакеты, свертки, корзины. Людей становится
больше; одни бегут куда-то, другие стоят
и шепотом беседуют о своем. У всех чужие,
незнакомые лица. Что меня привело сюда?
Воспоминание о детской сказке - или
давнее, навязчивое желание узнать,
что же все-таки скрывают эти сырые стены
и двери из толстого, помутневшего стекла?
Оказывается, они не скрывают ничего,
что мне уже не было бы известно; все это
я уже видел когда-то, и на вытертом паркете
поросших быльем коридоров
остались и мои неизгладимые следы. Но напрасно
я надеялся отыскать их, найти хоть что-то,
что напомнило бы обитателям этого здания
о временах до пожара, о забытых ныне книгах
и людях, которые так же, как и они теперь,
не думали о зеркале, висящем у главного входа.
Если они, эти обитатели, не плод
моей неосторожной фантазии - значит, это я
кажусь им порождением детского сна, бредом,
немыслимым минаретом в исконной вотчине
крестово-купольных храмов. Они, эти люди,
еще только начинают привыкать
к мерзлой траве на дворе и качающемуся лифту,
к вездесущим дверям и вырванной вате,
о которых я давно уже успел позабыть;
в памяти остался лишь общий, расплывчатый фон,
воспоминание о чем-то важном
и неизбежном, как звон ключей
утром того невероятного дня. Можно ли
поговорить с тенью, пробегающей мимо
с тяжелой корзиной в руке? - "А, привет, -
обронит она, - как дела?" - и снова растает
в глубине прокуренных лестниц и коридоров,
уходящих в космический мрак. Стать тенью
не так уж трудно; да и тени
легко принимают человеческий образ,
стоит лишь назвать их по имени. К счастью,
они задерживаются здесь ненадолго
и вскоре снова уходят в небытие.
Да и мне уже не остается ничего иного,
как незаметно пройти через стену и снова
оказаться на улице, в летний полдень,
в тени тополей перед фасадом старого здания,
на котором нет и не было вывески, а вместо нее
темнеет удивительное зеркало,
давно разучившееся отражать что-либо,
кроме багровых отблесков будущего пожара.